PR в лицах. Валерий БОНДАРЕНКО: «PR – это Франкенштейн, который вышел из-под контроля»

В 2008 году Валерий Бондаренко был признан «Звездой Самарской губернии» в номинации «Имя в культуре». Других наград и званий в его «запасниках» тоже немало. Но для самого Валерия это факт скорее удивительный: кинокритики в российской провинции не относятся к категории людей, способных похвастаться хоть каким-то репутационным капиталом. Тем интереснее было пообщаться с человеком, который сумел добиться успеха в «маргинализированной» (по его же словам) сфере.




- Как вы определили бы – что такое PR?
- На протяжении последних лет пятнадцати я понимал это по-разному. Изначально мыслил скорее в аристотелевских категориях – помните категорию узнавания? PR нужен двум агентам (ими могут быть компании или группы людей) как некий посредник – для узнавания друг друга. PR – это некое общее пространство, в котором два человека могли бы вести диалог. Затем я начал думать о PR в театральных терминах – в том смысле, что это некая акция в социальной среде, у которой есть определенная цель. А потом… я перестал об этом думать! Если иногда и размышляю о пиаре, то с неким сожалением. Понимаете, мы живем в такую эпоху, когда инструменты, изобретенные человечеством, расходятся с интересами самого человечества. В эпоху кризиса, кажется, лауреат Нобелевской премии по экономике Фридман сказал, что банковская система США противоречит интересам американцев. Такое признание дорогого стоит! Мне кажется, что PR постигла та же судьба: этот Франкенштейн уже вышел из-под контроля. То что мы видим на любых выборах, причем не только в России, - это, прежде всего, шоу. Возникла ситуация, когда сфера коммуникаций рискует быть «съеденной» пиаром. Реальность перестает существовать. В такой фазе позитивное влияние PR весьма затруднено.

- Получается картина «по Пелевину»: нет правительства, но есть его образ?
- Абсолютно точно! Все перешло в сферу симуляции. Последствия – печальны.

- Был момент, когда Вы задумались о «строительстве» собственного образа?
- Я думаю, да. Я абсолютно согласен с великим психологом Карлом Густавом Юнгом, который, говоря о четырех функциях сознания – мышление, чувства, ощущения, интуиция, – отмечал, что обычно у человека сильно развита только одна из этих функций, еще одна развита наполовину, а остальные – недоразвиты. Объясняется это просто: ребенок адаптируется к миру своей сильной стороной. В моем случае так и было: мне изначально почему-то нужно было говорить чуть лучше, чем мои сверстники. А они быстрее бегали или сильнее бросали шайбу. Разумеется, хотелось производить впечатление на девушек – в силу какой-то неуверенности в себе, свойственной всем молодым людям. А сейчас я в таком возрасте, когда уповать на образ можно лишь отчасти. Скорее вопрос стоит о том, что можно сделать без опоры на образ – вот это интересно! Если человек поглощен «образом себя», как происходит, например, у некоторых эстрадных исполнителей, начинаются печальные вещи.
Образ – это изделие. Это, конечно, не автомобиль, который можно собрать из запчастей, сесть и поехать – тут все гораздо тоньше. Образ обычно растет самопроизвольно, вбирая реальные черты и качества человека. Просто в определенный момент начинаешь понимать, что образом можно управлять.

- Многие воспринимают Вас как человека, имеющего несколько ипостасей: кинокритик, режиссер, писатель, преподаватель… Есть ли какое-либо внутреннее разделение этих образов?
- Это скорее не разные образы, а «специализации», направления деятельности. Но в небольшой степени такое разделение действительно есть. Я, например, все время ощущаю, что во мне присутствует некая составляющая «дворового» образа – она далеко не ушла, проявляется время от времени и более того – иногда помогает, когда требуются действия, может быть, провокационного характера. Есть и другие образные состояния – наверняка найдутся и такие, о которых я сам пока не знаю, вот что интересно.

- Вы являетесь автором ряда тренингов, в том числе по имиджмейкингу. Как Вы пришли в эту сферу?
- Я очень хорошо помню этот момент. В 1992 году, когда работал в институте культуры, ровно половину летнего отпуска я провел возле бухгалтерии. Отпускные успевали получить один-два человека, а остальные продолжали ждать в этом жарком кошмаре. Вот там-то я и понял: все, работать преподавателем в нашей стране человек больше не может, это даже не изменилось – кончилось. И я просто спросил себя: что ты умеешь делать лучше других? А поскольку людей всегда удивляло, что я могу говорить без бумажки, я подумал: о! Вот этим и надо заниматься! Стал проводить тренинги, и сейчас это одна из главных моих «ипостасей». В том смысле, что она меня кормит.   

- Когда вы создавали себе репутацию одного из ведущих самарских кинокритиков, была совершенно другая эпоха. Сейчас у кого-нибудь есть шанс пройти тем же путем?
- Знаете, я в один момент понял, что репутация, которую я получил в городе благодаря любви к кино, - это уникальное достижение. Вы не представляете, что такое кинокритик в любом другом городе – это вообще никто! Никакого репутационного капитала, в отличие от того, что существует на Западе. А в Самаре мне как-то удалось добиться некой известности. Хотя во многом, конечно, это сочетание счастливых обстоятельств. Была эпоха, когда можно было рассказывать про кино и телевидение… Сейчас намного сложнее. Нет арены, где можно было бы себя проявить. Поэтому у нас так мало киноведов и кинокритиков. В Самаре их, например, двое. Правда, есть еще журналисты, пишущие рецензии на фильмы, но их тоже очень мало. Сама гуманитарная сфера очень маргинализирована: ученых, инженеров, кинокритиков почти нет в публичном пространстве, по ТВ их можно увидеть разве что поздно ночью. Гуманитарию все труднее заработать на кусок хлеба. Никому же не хочется быть маргиналом – поэтому наши ряды и не пополняются.

- Если говорить о кино последних лет, что, по Вашему мнению, стало более важным для успеха – сам материал или PR-составляющая?
- Думаю, в основном последнее. К сожалению. Люди странные существа: мы на протяжении жизни то начинаем верить в какие-то вещи, то вдруг перестаем… Мы каким-то образом поверили, что Кэмерон применил для съемок «Аватара» новые технологии. Хотя аналог 3D можно было увидеть еще в советские времена – в Самаре на Волжском проспекте был кинотеатр «Волна», где шли стереофильмы (правда, их было всего два) и тоже выдавали на входе стереоочки… «Аватар», конечно, нельзя назвать слабеньким кино – там очень насыщенная визуальная среда, но вот с точки зрения драматургии это кино, которое гораздо слабее «Титаника» того же Кэмерона. Сюжет «Аватара» выпилен даже не лобзиком, а большой бензопилой «Дружба»…

- Скорее, техасской бензопилой…
- Да, той самой техасской бензопилой! Персонажи «Аватара» мне неинтересны. Сейчас то, как продвигаются фильмы, становится важнее их содержания. Тем ситуация и тревожна. У нас в России тоже был момент, когда стало очевидно, что вещь может вообще ничего не стоить с точки зрения качества, но быть покупаема, поскольку к ней был приложен мощный инструмент привлечения внимания.

- А какое впечатление на Вас произвел фильм «Утомленные солнцем-2»?
- Очень сложное. Бывает трудно отрешиться от личности автора, а фигура Никиты Сергеевича вообще заслоняет его собственный фильм. Ситуация любопытная – это своего рода зеркало нашего общества: картина вызвала настолько ожесточенную реакцию, что стало понятно, сколько ненависти к себе концентрирует образ Михалкова. Что касается самой картины, то я считаю, что Никита Сергеевич совершенно напрасно двинул в сторону блокбастеров. Любовь к большому количеству персонажей, сложным композициям – по большому счету, это не его. Ему очень нужен редактор. Но рядом с таким автором редактору появиться трудно. Когда я вышел из зала, я задумался: а можно вообще то, что я видел, считать фильмом? Было ощущение, что посмотрел не вполне готовый материал, который местами до такой степени идеологически переперчен… По-хорошему, автор должен быть растворен в своем произведении; чтобы его вычислить, должна происходить определенная зрительская работа. А у Михалкова уши автора торчат из каждого эпизода: он показывает пальцем, куда смотреть, во что верить, креститься или нет. Такого рода дидактика в России всегда приводила к тому, что автора забрасывали камнями. Лев Николаевич Толстой в конце своей жизни отступил от красоты своих прежних художественных произведений, начал сочинять проповеди – и какую резкую реакцию в тогдашнем обществе это вызвало! К сожалению, это архетип художника в России: в какой-то момент литература, театр или кинематограф становятся трибуной. Достоевский, Солженицын, Михалков – представители той же традиции. Удивительно, что именно PR сыграл злую шутку с Михалковым. С этой стороны картина вообще провальная: упор делался на то, что и так всем надоело. Повторилась ситуация советской эпохи: если объявляли всесоюзную премьеру, это означало, что на фильм можно не ходить – все знали, что лажа будет полная. Все эти «Красные колокола», «Европейская история» - что они дали? PR «Утомленных» не был государственным, но воспринимался как таковой – в силу того, что личность автора слита с государством. Художника это рано или поздно приводит к провалу.

- А как Вы расцениваете реакцию Михалкова, который заявил, что кинокритика в России умерла?
- А вот с этим, кстати, во многом можно согласиться. Журналистика превращается в PR-журналистику, кинокритика – в PR-кинокритику. Такое ощущение, что множество людей не высказывают собственное мнение, а занимаются продвижением какого-либо продукта. Нужно гуманизировать эту сферу, отделив ценность от стоимости.

- Встречались Вам фильмы, которые сочетали бы качественный материал с грамотной раскруткой?
- Это «Повелитель бурь», который в этом году получил шесть «Оскаров». Кстати, режиссер – бывшая жена того же Кэмерона, с которым они и боролись за главную номинацию. Любопытный факт – «Повелитель бурь» всемирно известная картина, но при этом очень интересная, профессионально сделанная и не потребовавшая гигантского бюджета. Рекомендую.
Российским фильмам гораздо сложнее. Все самое хорошее, что делалось за последние годы, – это малобюджетное кино. Но у нас совершенно дикая система проката: мы все боимся пойти вслед за французами и отчислять с проката американских фильмов процент на развитие своего кинематографа. В итоге имеем во всех кинотеатрах фильм «Пипец», и только на двух-трех сеансах – какую-то российскую ленту.  

- Что можно считать Вашим самым успешным PR-шагом – как режиссера и писателя?

- Пожалуй, выход книги «48 часов Ностальжи», которую мы сделали с Леной Хегай и Катей Спиваковской. Речь у нас изначально шла о том, что озвучить определенную идеологию можно только в том случае, если она как минимум на 80% совпадает с твоей собственной. Книга – это прямое личное высказывание. Вот и пришла такая идея: поскольку в городе Самаре я имею репутацию «говоруна», наговорить за 48 часов книгу. Почти так и было сделано: двое суток мы потратили на запись, потом, правда, мне ее расшифровали и еще примерно месяц ушел на обработку текста. Конечно, получился не сырой текст, но я везде сохранял разговорную интонацию. Поскольку все это было неким шоу, оно привлекло внимание колоссального количества людей. Приятный момент – в том, что книжку быстро раскупили, второе издание – тоже. А неприятный – в том, что когда начали звонить с ТВ и радио, причем даже из Москвы, я понял, насколько человек простое существо. Ведь это была простая ставка. Но она сыграла.

- Что сейчас приносит Вам наибольшее удовольствие?
- Да, пожалуй, то же, что и всегда – выступать перед людьми. Недавно мне предложили почитать лекции в Доме кино. Пришло столько людей, что я просто обомлел. Пока – полные залы. И, конечно, приносит удовольствие кино – искусство явно переживает кризис, но хорошие фильмы все равно встречаются.

Беседовал Олег Вязанкин


Есть вопросы?